Н е  Б л а г о д а р н о с т ь — P e r s o n a r i u m
«Фуй», — должно быть, скажете вы. Что за дичь он тут устроил! И будете совершенно правы. Именно так: дичь. Утроил. Не только устроил. Четверть века (не достаточный ли срок?) я молча сносил их — небрежение. Небрежность. Не бережность. Безбрежную. И наконец, решился поставить печать. Прямо сюда, на их лица. Эти люди... они жили так, словно бы им не известно ничего, кроме своего часа, дня и туловища. Ни участия в словах. Ни субординации. Ни понимания своего места и роли. — Субстрат. Страта. Потребители (непотребные). Вот почему, как Высокий Фридрих, — выдержав паузу прежде своего безумия, — чтобы успеть, не опоздать, всё же, я решился на малую низость. Я решился взять и — Вернуть, будто ввернуть им обратно их оборотное небрежение — пускай, не их словами, но на их языке. Благодаря именно им, наполняющим этот мир неблагодарностью и неисполненными долгами, я — ушёл и закрыл за собой дверь. И этот их мир лишился своей необходимой Середины. Да, у него был шанс: получить от меня нечто новое о себе, — и о человеке, об этом первейшем инвалиде от собственной природы. Однако он использовал свой шанс — исключительно на то, чтобы его упустить. — Вот в чём моя Велiкая неблагодарность. И низкий поклон всем, кто сделал это Ничто.
  Дима Губин — Не считал, и сколько десятков раз за последнюю четверть века (после 1989) этот человек прекрасно(душно) называл меня «гением»: лично и публично, в глаза и за глаза, за спиной и в спину. Отлично зная, как мне смешно это пустое слово (без дела). Но ему было плевать. Не только на слово или на дело, но и на того, кого он так называл. — «Успешный журналист», за двадцать пять лет, будучи и в фаворе, и в опале, он не сделал (для этого «гения») ровным счётом ни-че-го. И даже единственный раз, когда я его попросил. О сущей мелочи. — В ответ... я услышал милый рассказ, как он разбил машину за полмиллиона баксов, а также ценный совет поскорее выложить всю свою музыку в интернет. И всё... — Яркий человек, профессиональный болтун, типичный потребитель и (как результат) почти предатель. Его слова и дела — сжатая метафора всего, что (не)сделало моё время. «Ты гений, значит, оставь свою музыку и можешь проваливать»... — Спасибо тебе, Дима за твою хвалёную «импатию». Кажется, ты «завещал», чтобы на твоих похоронах играли музыку Каравайчука, Десятникова и мою? Adieu! — Пожалуй, обойдёшься без моей, дружок. Хватит с тебя и этих двух... трупов.
  Август Диркс — классический типаж высушенного на ветру голландца, каких сегодня совсем уже мало осталось в этом почти чёрном «суринаме»... в углу Европы. Хиппи, чудак, почти эксцентрик, — он сразу расположил меня к себе. И ещё — неудачник. Явный неудачник, который на конкурсе неудачников наверняка занял бы — второе место. Именно потому я и согласился написать для Него (и его дурацкого корабля «Аzарт») большую и уникальную по тупости штуковину. «Кантата дураков». Больше часа средневекового действия в духе пропавших альбигойцев. Но при том (отлично понимая, что он мало что понимает) я сразу сказал ему, очень жёстко. В глаза. «Август, имейте в виду, я пишу это только для Вас. Мне Ваши дураки не нужны». ... — Разумеется, у него опять ничего не получилось. Он снова занял второе место на конкурсе (ч)удаков. Денег не хватило даже чтобы — выплыть. Крысы сразу разбежались с корабля. А я остался один с Narrenkantate... как дурак. — Но моя неблагодарность совсем не за то. Как всегда, заняв второе место, этот человек попросту не понял, с КЕМ имел дело. Хиппи, чудак, почти эксцентрик, почти дурак, — он опять пролетел мимо. «Как жаль, августейший, что Вы ни чёрта не понимаете в Искусстве», — это были последние слова, которые я сказал ему. В лицо. Даже самому удивительно, — до чего же я был деликатен..., в молодости. Главного, главного-то я ему так и не сказал. — Прощай, Август..., мой дорого́й Олух.
 Александрова Елена Б. — пожалуй, здесь можно не мелочиться. А потому: сразу и — за всё приношу я ей свою Велiкую (не)благодарность. За всё, решительно за всё, что она прекрасно (душно) обещала за двадцать лет (письменно или устно) и — не сделала. А не сделала она почти ничего... из того, что обещала. Эта женщина бизнес-мен, с милым живым лицом, именно она явилась главным (без)действующим лицом той исторической истории, где в виде финала: моё полное молчание. Почти гробовое. Прекрасный ко(с)м(ет)ический эффект! Ни одного моего диска, концерта, постановки, издания, книги, и даже ни одной ... оранжереи. — Ничего из обещанного. Нуль. Zéro... И опустевшее время. Ваше время... Оставим. — Потому что всё (не)сделанное ею — это обычный плевок в небо, — преступление мещанина, низкого человека и суетного потребителя против Вечности, — преступление, которое не имеет ни срока давности, ни малейшего оправдания. (подробнее об этой пер-соне можно прочитать в Центральной папке «Personarium-2», где висит список досье моих почётных и нечётных дол-жни-ков). Слишком уж велик этот её долг, чтобы опять смолчать или забыть.
— Не слишком простая задача: сесть в дилижанс до того, как он отъехал, но – вскочить в седло после того, как оно оказалось на лошади... Как правило, обыватели воспринимают подобные проблемы или как высоколобое занудство или, напротив – глупый анекдот. К большому сожалению, мало кто способен даже отдалённо ощутить или тем более понять всю громадную важность этой только на первый взгляд простой задачи. – Состояния, цели, события, повторения и поступки: всё это нужно уметь совершать и завершать вовремя. Отвечать только после вопроса, но задавать вопрос, не надеясь на ответ. Смотреть в зеркало, не рассчитывая на отражение. Благодарить за каждый нанесённый удар – только после смерти, не раньше. Щедро оплатить бездействие и равнодушие друзей – только когда они уже богаты, а ты беден. Тепло проститься со своим близким предателем – когда он уже не вернётся. Понять провал своего главного дела – только когда оно завершено. И главное, главное – как же я мог позабыть! – что важнее и необходимее всего: вовремя родиться и вовремя умереть, что, по существу, недостижимо для смертного.
(«Ницше contra Ханон». № 105. По заслугам)
 Боярчиков Николай Н. — с трудом вспоминаю это имя, это лицо. Ещё один «главный» балетмейстер (хотя и малого оперного). Это он — через Кузнецова и Юхананова — (якобы) заказал мне балет «Шагреневая Кость». И это он же отказался от плана постановки, когда эти двое оболгали меня, сказав, что композитор не справился и балет не готов... (не бывало случая, чтобы этот композитор не справился). И я пришёл к нему, и показал четыре толстых партитуры балета, которые — Были. Давно уже были. Точно в срок. И тогда он сказал деревянным голосом, спокойно и равнодушно, как все : «Это получилась не очень красивая история. Я теперь вижу, что меня обманули. Но обратного хода нет. Я не знаю, как поставить этот балет. Приведите мне балетмейстера, который знает»... — Пожалуй, я не стану рассказывать дальше. Это слишком банальная история из вашего старого театрального хлама. Только скажу напоследок: «шагреневое Вам спасибо, Николай Николаевич, за всё то, чего Вы не знаете... и уже не узнаете — никогда». Как и все.
  Эйфман Борис Я. — и что за сюрприз увидеть его здесь! В самом деле, какое отношение ко мне мог иметь этот человек? — единожды, в 1991 году он пришёл послушать клавир «Шагреневой Кости»..., и разумеется, остался в полном недоумении. «Это крайне необычно, очень странно, — сказал он немного позже, — но я ничего, совсем ничего не понимаю. Наверняка же в этом что-то есть..., ведь не зря же ему дали Евро-Оскара!» (ужé одного этого шедевра было бы вполне достаточно). — Удивительное дело, но с той поры он запомнил меня. Навсегда. Такой вот человек..., с памятью. Раз десять за эти годы, проезжая мимо меня, странного пешехода, он опускал стекло своей иномарки и респектабельно помавал рукой. Или кивал головой. Или делал знак глазами, будто бы узнал, кто перед ним. А затем — ехал дальше. Своей дорóгой, где всё было понятно, социально и ожиданно. — Раз и навсегда, исполать Вам, Борис, за эту маленькую стеклянную науку слепоты... длиной в жизнь. Да, и прошу вас, не забудьте передать от меня привет его Превосходительству, вашему господину губернатору... при очередной встрече. Что-то я по нему очень соскучился..., в последнее время.
— Трудно подсчитать на пальцах руки, (а их, как всегда, до обидного мало) сколькими отрицаниями отрицаний запаслась не-до-убитая душа раненого шизоидного животного, которым всегда была обезьяна. Рыжая. Или чёрная. Не просто урод, но уродливый клоун от лица гримасничающей природы. Сделанная от начала мира как скромный сапрофит, собиратель подножного корма, червей, падали и прочей недоеденной шелухи от сильных мира сего, навсегда затаила она в темноте черепной коробки – злую память. Память о своём униженном прошлом. Когда приходилось со страхом и благодарностью питаться объедками со стола тигра. Или льва. А затем ещё и спасаться от их гнева – где-то там. На деревьях, среди чёрных сучьев тропического леса... Однако не будем всё на свете чернить одним цветом. Потому что – не так, не так всё было плохо и однозначно, в её мире. Не просто тёмную память, затаила она..., чёрная обезьяна гóспода своего, но ещё и – мечту. Лучезарную мечту, – если понимаете. Ослепительный образ нового мира..., в котором она, наконец, воцарится и станет великой. Сильной. И даже страшной.
«Процесс Процессов» (замечания вослед ушедшему поезду)
  Манский Виталий В. — по какой-то нелепой случайности (причём, известно, какóй) мне пришлось повидать немало кинорежиссёров... прежде чем я плотно закрыл двери и окна. Признáюсь, мало кого из них я принимал всерьёз. И запомнил. Теперь-вот приходится вспоминать. С усилием. Ради этого списка. Пожалуй, именно таков этот Манский. Он всегда очень высокодуховно разговаривал. При мне. Я ему старался не мешать и не слушать (мне вполне хватило и Сокурова). Пожалуй, теперь припоминаю только одно, из его слов. «Когда смотришь этот великий пролог, первые кадры из «Дней Затмения», там невозможно разделить музыку, изображение, всё сливается в единый поток громадной силы воздействия. Это идеальное кино, я мечтал бы когда-нибудь сделать с Вами нечто хотя бы отдалённо подобное»... — Разумеется, у меня на всё был один ответ: «я в кино не работаю». Сдерживая рвоту. — И вдруг, «двадцать лет спустя» случайно узнаю́, что оказывается — он всё-таки сделал. Сделал «нечто подобное» (Сокурову). Оказывается, в его фильме «Тело Ленина» — есть какая-то моя музыка. Не знаю какая. Фильма не видел. Ленина не видел. И даже тела... С тех пор я никого из них больше не видел. — Ай да Манский! Ну, спасибо, духовный братец. С потоком тебя...
  Саматуга Андрей — даже и не знаю, что про него можно сказать. Этот человек, вернее говоря, фотограф, мог оказаться в любом из трёх списков. Потому что равно благодарить или не благодарить — его было бы не за что. И вовсе не потому, что он вообще ничего не сделал. Но только по главному принципу человеческой жизни — по принципу элементарного личного отсутствия. Полного и всеобъемлющего отсутствия... И не просто отсутствия, а отсутствия всего, что должно отсутствовать у человека нормы: и сознания, и участия в своих словах, и попросту — полной своей необязательности присутствия в этом мире, по мелочи и по-крупному. Как все люди: и вместе, и по отдельности. И вот как раз за него, за обычное Небрежение и Непонимание, среди которого мне пришлось провести всю эту маленькую человеческую жизнь, я и приношу ему свою светлую и прекрасную неблагодарность. Сразу же, — вместе с галантными извинениями. Потому что даже её... эту мою неблагодарность он — решительно — ничем не заслужил. Так что ... «прости, Андрей». Можешь продолжать ... в прежнем духе.
  Фéтинг Юрий — впрочем, нужно отдать ему должное. Он оказался самым настойчивым из всех кинорежиссёров (если его можно назвать этим словом). И даже когда я давно отослал их всех далеко-далеко в сады и поля, на выгул собак, он продолжал появляться. — Раз в год. Раз в пять лет. Или даже в десять. Словно из-под земли. Как танатос... И всякий раз (они всé такие цельные натуры!) ему что-то было надобно..., от меня. И ни разу он, социальный человек, даже не удосужился взглянуть: с кéм имеет дело. Вернее говоря, не имеет. Потому что делать мне с ним было — решительно нечего. Как и со всеми прочими... — Последний раз он позвонил не так давно, кажется, в 2013 году. Просил «Среднюю Симфонию» в какое-то своё очередное зрелище (да-да, ту самую, которая здесь сейчас звучит). Дайте, — говорит, (и всё), — просто так: дайте. Вот такая просьба, от широкой души. А я ему отвечаю: не дам. Хотите? — пожалуйста, воруйте... как все, если приспичило. А он настаивает: нет, не могу, мне продюсер не позволит, лучше дайте мне разрешение. Просто так дайте. — Вот милый человек. После того звонка я выключил свой телефон. Домашний телефон, 232-44-68, по которому четверть века прожил... Навсегда выключил. Чтобы они больше не звонили. Они. — Эти бесконечные, которые... даже воровать не могут. Без продюсера. — Спасибо, мой дорогóй тёзка, за такое отношение..., совершенно среднее...
  Шелáев Юрий Б. — на этой трогательной фотографии изображён директор издательства «Лики России» в момент вручения ему Ордена Слабости Первой степени (с Перстнем Кавалера). Для тех, кто не знает: именно «Лики России» (в лице заместителя директора, Николая Семёнова) издали три моих книги. Первую, среднюю и последнюю. И именно «Ликам» выпала честь стать издательством, которое уничтожило (на сегодняшний день) уже четыре моих книги. Итак: счёт 4:3, уже в их пользу! — Однако теперь число забитых будет только расти. Сейчас напомню... У Сати есть маленькая пьеска для фортепиано под названием: «Та что слишком много говорит и муж которой скончался от истощения». Это как раз про него. Только наоборот. Он слишком много обещал, слишком много на себя взял, и не сделал... даже десятой доли. Эй, где моя десятина, Юрий Борисович? — (теперь молчит). — Благодаря прекрасной болтливости Директора и такой же прекрасной скаредности Главного Редактора, сегодня место этого славного лица — здесь. (А подробности находятся в Центральной папке «Personarium-2», в постылом списке досье моих должников).
— Однако Ницше существовал совсем иначе... Будучи в высшей степени уязвимым, постоянно страдая от неблагодарности и убожества окружающих его обывателей, он остро не принимал этой жизни и её людей. Будучи вынужденным дарить глубоко выстраданные идеи, он всё дальше отходил от мира, который всякий день его отталкивал и оскорблял. Но всё же главным ответом на насильственное принятие жизни стал Удар – третье января 1889 года. Только отказ может быть ответом на вечно отталкивающую руку. Этот мир по праву рождения груб и вял, ему знаком только язык силы. Ничтожество обладает главным преимуществом: оно способно себя навязать. Именно это у людей и называется словом «успех» или победа. Тот, кто не желает или не может себя навязывать – должен уйти. Известно ли вам дивное ощущение, когда месяцами, годами и целыми жизнями – вопреки всему и всем – продолжаешь великий труд, который никому не нужен? – Именно так жил Нитче последние десять лет своей жизни, оплёванный издателями, читателями, друзьями и прочими современниками. Только Уход, по воле или поневоле – может стать ответом на такую жизнь. Так же как и я, Нитче ушёл, но, к сожалению, – поневоле. И это был великий результат вашего мира, ваш результат.
(«Ницше contra Ханон». № 317. Вниз до упора)
  Амшинский Станислав Б. — теряюсь, и ка́к ещё назвать это лицо. Как оказалось, друзей у меня не было. Одни сукины дети. Но если этот — не друг детства..., тогда и слова не имеют смысла. Страшно сказать, сколько Великих мелких дел сделано вместе. Мало кто имел такой... духовный опыт. Ну я, анархист от бога. И ещё он, этот почти гений, употребивший свой гений, чтобы превратиться обратно в человека желудка. «Обыкновенная История». Отлично помню, что́ я сказал ему..., в 1989 году, когда он «решил» стать кооператором (бизнес?) Прямо сказал…, в лицо (тогда оно ещё было).Хорошо, я помогу тебе. Но только деньгами. Сам я пальцем о палец не ударю. Но послушай меня: как художник, и как Лицо, ты на этом кончишься...Он ведь и вправду кончился. Банальная история. Тысячи и миллионы Великих превращались в компост только из желания жизни. Впрочем, его жизнь — это его дело. Но один тот факт, что рядом с ним (когда-то) был я — превращает его жизнь из компоста — в нашатырь. Не сам он пошёл в отложения. Но ещё и сделал своё низкое Ничего — чтобы за ним последовал и я. — Вот почему я ещё раз говорю: ты мой вечный Должник. Твоё место — рядом, в списке должников. Вся твоя жизнь — предательство. А ты сам — есть худшее, что ты сделал в этом мире. Потому что нет на свете более выгодной сделки, чем обменять жемчуг — на петуха.
  Мерзон Владислав (Патрушев) — и снова мне искренне жаль, что здесь я вижу его лицо. Потому что ничем, решительно ничем (кроме единственной мелочи) не заслужил он моей неблагодарности. Скорее напротив. Именно, напротив — в Благодарности было бы ему место, а не здесь. Кавалер Ордена Причастия (одного из моих Средних Орденов), он в самом деле был внимателен и проявлял временами удивительное Участие. И наверное, он проявлял бы его и до сей поры (если бы не одна мелочь). Пожалуй, единственное, что я мог бы выставить ему в упрёк — этот сайт, на котором он сейчас светится. Он сам пожелал, и сам вызвался его сделать. Сам запросил материалы. А дальше... — дальше как все (видимо помешала какая-то мелочь). Теперь, на пять, шесть, семь лет позже, сайт сделан без него. Сущая мелочь! — Да я и не стал бы никогда ему поминать эту обычную неряшливость (если бы не одна мелочь). Эмиграция, учёба, суета, в конце концов, он перестал понимать, растерял и забыл — как все. Потому что у него на том месте, где раньше что-то было, осталась мелочь. Обычная жизнь. — У меня нет, и не может быть другого слова неблагодарности.
  Кравцова Ирина — благодаря этому прозрачному лицу (которое, к слову сказать, я ни разу не видал) «Первая Книга» Эрика Сати никогда — бы — не появилась на свет. Да и все следующие остались там же. Только потому, что она так захотела. И так решила. Раз и навсегда... — Здесь и сказать-то больше нечего. Вот, в общем, и вся моя не-благодарность. И больше о ней я не стану говорить ни слова. — Слишком старая история. Социальные люди. Обыватели и потребители. Жующие и живущие. Якобы хозяева своего мелкого мира. Раз и навсегда их место — сегодня и здесь. Здесь они живут, здесь они и останутся. — В жизни каждого большого человека неизбежно были эти маленькие вредные животные — то ли насекомые, то ли плесень. Раз увидев — они уже до конца жизни не могли забыть пережитого раз(дражения). И в жизни Саши Скрябина была куча таких животных. И в жизни Сати́..., тем более. Не станем дальше перечислять недалёкое и пошлое (прошлое). Имена этих насекомых пропали вместе с ними — там: в своём «сегодня и здесь». Вот я и не стану называть имён. Чтобы их — никто..., больше никто не услышал. Никогда, — само собой.
  Шёнбергер Элмер — ни разу я не видел этого человека, даже на фотографии. И до сих пор не вижу. Судя по всему, он — какой-то дирижёр. Есть такая профессия, знаете ли... Размахивать руками (или палкой), находясь посреди скопления людей. Правда, этот — не только дирижёр. Возможно, он даже сочиняет, кое-что. В свободное (от палки) время. — Пожалуй, это был последний дирижёр, с которым мне пришлось обсуждать (в письмах) исполнение своих партитур. Кажется, это был 2009 год... Разумеется, никакое исполнение не состоялось. Благодаря ординарной глухоте этого... дирижёра. Который попросту не видел и не понимал, с кем имеет дело. Настоящий дядя Ваня, даром что — Элмер... Я слыхал, бывают на свете всякие чудеса..., например, глухие композиторы. Но для дирижёра... это, пожалуй, уже чрезмерный изыск. (Равно как и для этой галереи лиц). — Право же, ничем он не заслужил того, чтобы находиться здесь, этот господин Шёнберга со своим дряблым ансамблем. — Именно потому-то я и вынужден его сюда поставить. Вот так, за полную (серийную) незаслуженность.
  Синёв Иннокентий до сих пор помню его появление: он начал с ярого яркого поступка, на какой способен — далеко... не всякий. В своём маленьком журнале он полностью (!) опубликовал мой эксцентричный экстремальный текст: «Несостоявшийся доклад» о стапелиях (его можно найти здесь, в Res textae), лет пять провалявшийся где-то на задних задворках питерского ботанического зада (опечатка моя). Трудно было ожидать такое там, в мутной среде и среди «потухших и протухших». Однако второй поступок стал в точности оборотным (настоящий óборотень). По его просьбе, отложив очень крупную и важную работу, я написал статью о своей (бес)прецедентной «Первой книге без названия, без листьев и даже без обложки». Увы, она так и осталась — на задворках какого-то ботанического зада (опечатка моя). Минус на минус даёт ноль? Нет. Значительно меньше. — Впрочем, дело не в самóй статье. Любой поступок можно сделать прямо или криво. Во всём я предпочитаю прекрасную прямоту, а не такую — обычную, бытовую кривизну. Да, дорогой Иннокентий, есть такие моменты в жизни, когда простой человек должен остановиться, сделать шаг назад и склонить голову перед тем, что ему недоступно. Ну..., или хотя бы найти в себе силы просто извиниться. — С тех пор я больше не знаю никакого Иннокентия Синёва. И ему это отлично известно.
  Романова Ольга — знаете ли, есть на свете такая, право, «защитница» (и журналистка). Было дело, она захотела встретиться... со мной. Здесь, в Питере. И я это сделал (хоть и очень не люблю, право, встречаться). А ещё она, право, захотела иметь мои «прекрасные книги». И это я тоже, право, выполнил. До последней точки. Безупречно. С золотым тиснением. И даже с кожаной обложкой. — А затем она перешла к делу и сама начала, право, защищаться. И вскоре до того она, право, дозащищалась, что теперь я попросту вынужден задать пару вопросов, почти детских, удивлённых... Здесь задать. Потому что не здесь она мне — не ответила. Будто оглохла. Или онемела... А скажите, право, дорогая Ольга,зачем нужно вести себя недостойно безо всякой причины? А скажите, право, дорогая Ольга, зачем давать слово и громко обещать, если — никто не просит? А затем не выполнять и заниматься, право, защитой? Там, за углом. — И главное, скажите, Ольга, зачем унижать себя и прятаться... особенно, когда имеешь дело с тем, кто заведомо выше себя? Когда унизиться, право — уже невозможно. Послушайте, Ольга. Это называется: «необязательное зло», Ольга, и не имеет оно ни срока..., ни давности. Слышите, я Вам говорю, Ольга. — Но это уже, право, в последний раз.
  Горностаева Варвара — не хотел бы сказать ничего дурного. Модная московская персона. Она была издателем. Просто была, просто одним из тех издателей, которые отказались — от моего маленького Открытия. Причём, вполне обычно отказалась, как это они привыкли делать, сославшись на «причины». Всякие причины, веские и пустые. Как известно, у людей всегда есть причины, чтобы не делать. Да. Таких отказов я наслушался десятки... Да. Ничего особенного. И её обычный отказ не заслуживал бы ни малейшей неблагодарности, — во́т что я хотел сказать, — если бы не одно слово..., которое она произнесла. Какое? Ну пожалуйте, вот оно: «Я не уничтожала Вашей книги, а только удалила файл – это был вежливый ответ на Вашу просьбу. К уничтожению книги ни я, ни Оля [ (Романова) ] никакого отношения не имеем». — И в самом деле, не придерёшься. Всё — чистейшая правда. Пользуясь случаем, я ещё раз благодарю Вас, Варвара, за «удаление файла». Но за всё остальное, к чему Вы «не имели отношения» — простите, не благодарю, нет... «Не иметь отношения». Трафаретная ошибка всех здешних людей, которая не имеет срока давности. Именно благодаря ей..., и Вам — всё ваше, их время лишилось главного стержня. Его больше нет.
 Латынина Юлия Л. ...пожалуй, проще всего будет сказать прямо... в лицо... (строкой из письма ей). — Не тебе, моя дорогая Юля, было (бы) рассуждать о захоронении скелета Рахманинова. Какие-то кости второстепенного композитора. Зарытые (давно-давно) там, где он умер сам (всё-таки сытый), не убитый. Дело давних дней. Но так приятно поговорить о второстепенном, не правда ли, Юля? — А ведь есть на свете и кое-что менее приятное. Сегодня, рядом с вами, на расстоянии вытянутой руки. Да, дорогая моя. Ты, которой слон наступил на ухо..., по части музыки. И твой отец, называвший мои работы гениальными, не раз. — Вот вы оба. Нет, вы не трогали останки Рахманинова. Но зато оба лично поучаствовали в захоронении — здесь и сейчас. Живым. В землю. Не Серёжи. — Того, кто много выше. Тут, не в Америке. Голодный, не сытый. Притом, заметь, как всё хорошо: не понадобилось ни революции, ни войны (только равно душное равно душие). Всё гладко, тихо... И главное: больше никогда. Ни одной. Партитуры. Книги. Картины. Сло́ва. Благодаря кому?.. Ещё один низкий поклон вам (тебе, ей) за это. ...Есть вещи, которые не забываются. Сегодня и здесь... — А казалось бы, как просто: пообещать и сделать. — Нет, не вышло, Юля. Опять у тебя ничего не вышло.
  Анестезия И (кар). Глядя ещё и на это лицо, тоже вышедшее из-под моих рук, — пожалуй, сегодня пора поставить жирную точку. Да, всё яснее (ш)пареной репы. — Мне и в самом деле решительно нечего делать в вашем мире, где все, — я повторяю, буквально все (и даже те, которые понимают и видят, с КЕМ они имеют дело в моём лице, и КТО пришёл сюда моими шагами) предпочитают годами и десятилетиями забывать о ГЛАВНОМ, вязнуть в суете, купаться в мусоре, с облегчением превратившись в дряблого потребителя, — в итоге, любой ценой забывая о том единственно важном, что может иметь цену посреди этой убогой человеческой жизни. — Именно в ответ на такую жизнь, дорогая Анастасия, сегодня я уничтожаю (в твою честь, разумеется) одну из наших с Альфонсом книг. Мы не свинина..?.. Не правда ли?.. Как мило (для тех, кто понимает). — Вот ещё одна соломинка, переломившая спину ещё одного верблюда. (да ну, и чорт бы с ним)
  Васильева Полина — Пожалуй, на этот случай у меня уже и слов не осталось. За что неблагодарность? За две мои книги. Ridendo dicere severum, — как любил повторять брат-Фридрих. Пожалуй, вот и я повторю за ним, только ради проформы, устало и равнодушно, без малейшего проблеска... Опять «слово и дело». — Свои обещания, какие бы они ни были, нужно исполнять, послушай, деточка, как это ни банально звучит, ну..., или хотя бы извиняться, а не прятаться за дверцей старого шкафа. Даже если тебя зовут «Полина», в последнее время.
ведро Mea culpa† Для Осознавших †