Б л а г о д а р н о с т ь — P e r s o n a r i u m
  Николай Ю. Семёнов — Вот, пожалуй – единственное лицо. Тот, у которого Слово и Дело не имели видимого зазора, почти как у меня. Да... Это только благодаря ему в вашем мире теперь есть мои книги. Всего три книги. Первая, вторая и последняя. Но сначала – всего одна. «Скрябин как лицо». Первая, которая стала – последней, для него. Стыдно вспоминать. Он буквально протолкнул её сквозь вязкую человеческую жижу и вытащил зубами из своих «друзей», этих господ Шелаевых, которые удивительно легко давали слово, но никогда не умели и не желали Его держать. И всё это сделал он, один, Высокий Инвалид, человек, которого я тогда не знал, и даже не слышал о нём. Всё это произошло – позже. Нет, конечно, это нельзя было назвать дружбой. Очень редко мы с ним встречались, ещё реже – общались. И всё же, в этом было нечто более значительное и точное, чем обычные человеческие отношения. Предельно корректный в мелочах и по-крупному, он сумел прожить свою жизнь – до предела – скрыто и закрыто, мимикрируя под окружающее его клановое ничтожество. Во всём. Кроме Слова и Дела. Здесь он был не-у-ко-сни-те-лен. И только один раз он позволил себе нарушить данное мне Слово. Последнее. За месяц до смерти. Знаете ли, есть такое слово: «смерть». Вот что я теперь должен сказать.
  Татьяна В. Савоярова — моя трижды возлюбленная кузина, mille pardon. Потому что Главное..., и мне очень легко это сказать, — главное, за что я ей благодарен — это будет (всего лишь) её Благодарность. Вот так, просто и прямо: благодарность ко мне. Такое удивительно тихое и редкое качество среди людей... — За свою жизнь мне пришлось много раз употреблять свой Дар, чтобы кардинально менять жизнь близкого (или даже неблизкого) человека. И не раз мне удавалось сделать Художника — на том месте, где раньше не было ничего, кроме Инвалида. А может быть, и не художника... сделать, но совершенно иное лицо, пожизненно имеющее при себе ту Силу и способность превосходства над самим собой, которой лишены люди нормы. Впрочем, почти никогда в ответ я не видел благодарности. Скорее — наоборот (достаточно открыть соседние папки). Однако оставим пустое. — Потому что Татьяна представляет собой непростое исключение. Вот она здесь. Редкий, тонкий художник (она здесь рядом, в папке «Res picturae») — её лучшие картины светятся от мысли, до некоторой степени — моей. Едва ли не половину сделанного ею — я могу считать частью. Частью Себя. Своей функции, своего результата и своей жизни, продлённой в кончики её пальцев. А значит, во́т она где, эта моя благодарность!
  Виктор А. Екимовский — на вытянутых руках приношу я ему свою маленькую & глубоко прошедшую благодарность. За что? – вот вопрос, который ставит меня в тупик. И вроде бы прямой резон сказать: нé за что, или почти не за что, – и всё же, не так... Вот уже больше двадцати лет, с тех пор как я ушёл к чёрту от всех ваших профессиональных стай и прочих рыхлых кланов современного человека, и он, Виктор – единственный из числа всё-таки настоящих и всё-таки композиторов, кто не плюнул мне вослед. И даже более того, не будучи со мной знакомым, не зная меня даже в лицо, он не побоялся поперёк солидарного мнения клана – вслух признать меня (чужого) тоже настоящим и даже своим. Вроде бы, мелочь. Сам себе говорю: мелочь. И готов снова повторить: мелочь. Однако – ничуть не меньшая мелочь, чем вся эта ваша-человеческая-жизнь.
  Нина А. Струкова — вослед ей посылаю свою благодарность Res litterae. Начиная со времён «Скрябин как лицо» — её руками было переплетено более 600 моих книг, книжек, альбомов и партитур. Странно сказать, но она и в самом деле зачем-то прочитала весь мой громадный манускрипт, от корки до корки, смогла, и с той поры так всегда и записывала меня в своей книжке заказчиков: Юра Скрябин. Мои каллиграфически бисерные партитуры вызывали у неё изумление: кáк это чудо может существовать здесь, в этом мире. Почти сразу я с радостью забыл, как выглядит другой переплётный мастер. Не раз она отправляла меня к другим, приговаривая: «такой-то делает лучше меня». Да, моя дорогая Нина Александровна, может быть, и лучше, но на него даже и взглянуть отвратно (не говоря уже о работе)... Её книги, они живые. Как руки. И как всё живое — со своими недостатками и кривизной. А потом ... спустя семь лет она ушла. Молча. За два дня до смерти я позвонил ей..., и попрощался, хотя ничего не знал о её болезни. «Я скоро к Вам приду, — пообещал я ей, — мы сделаем первую на свете книжку из змеиной кожи». Её больше нет. Но здесь, со мной осталось полтысячи её книг, и ещё... её дочка, Элена, — руки которой сделали мои книги Ницше, Сати, Альфонса и даже «Чёрные Аллеи». — До встречи, дорогая Нина Александровна. Я скоро приду, как обещал.
  Владимир И. Цытóвич — Да, это благодаря его вечно неуверенной, но отчего-то твёрдой руке, мне всё-таки удалось закончить дурное заведение, наследующее добрые традиции фельдфебеля Римского-Корсакова (до сих пор оно отчего-то называется «Консерваторией»)... Когда половина кафедры композиции устроила на меня собачью облаву, а старослужащие в лице рядового Успенского, капрала Слонимского и ефрейтора Тищенко бубнили, что выгонят меня вон! вон! со второго курса, Цытович очень тихо сказал, наклонив голову и с трудом преодолевая великое заикание: «если тебе здесь не учиться, никому здесь не учиться»... «Но зачем Вам это нужно, Владимир Иванович? – прямо удивился я. – Хотите неприятностей, они ведь и Вас тоже начнут жрать... злопамятные животные». «А это, – ответил он, заикаясь сильнее обычного, – уже не твоя забота»... — Всегда с большим трудом он выговаривал словá и фразы. Не потому ли он был человеком Слóва, едва ли не единственным в этом сером заведении? Спасибо, дорогой профессор. – Вослед ему я посылаю ещё один свой поклон. Туда.
  Людмила Г. Ковнацкая — тридцать лет назад она была моим единственным & любимым профессором, хотя ещё и не профессором. Вот и сегодня она остаётся моим единственным & любимым профессором, ужé профессором, хотя и не моим. Глядя на её лицо, я даже не знаю, что тут ещё можно сказать. — За что бы мне можно было её благодарить... — Да, конечно, она была необычно добра и терпелива, когда я, вечный протестант, срывал её лекции по музыке XX века, заставляя студентов вместо какофонии Шёнберга слушать фокусы Эрика Сати. Она смотрела сквозь пальцы, когда я и вовсе не являлся на лекции, демонстративно разгуливая по коридору перед классом. Она не ставила мне плохих отметок. Но вроде бы... глупо благодарить за всё это. Особенно теперь. И здесь. Всегда она была для меня далёким образцом. Стыдно сказать: аристократа (contra Ницше). Но и за это благодарить глупо: не её в том вина, и не моя в том благодарность. Пожалуй, только одно мне теперь приходит на ум. Людмила Григорьевна, я благодарю Вас – наперёд – за одно то, что Вы меня – Увидели. Увидеть..., и пройти мимо. Да. Это было непостижимо.
  Довран И. Каракозов — и здесь появляется очень странное слово: Адвокат. Словно бы у меня вообще мог быть адвокат, в этом мире. Но он всё-таки был, хотя и недолго. Адвокат против театральных кланов Мариинского и Большого болота. Тот человек, который пожелал погасить хотя бы часть зла, причинённого Ратманским... Довран сам вызвался вести моё Дело – только потому, что внезапно и пронзительно увидел: кто есть я посреди их зоо-парка. Для него было тяжело наблюдать грубость и равнодушие мира бюргеров к тому, перед чем было дóлжно склониться и почтительно отступить... Разумеется, не всё было идеально. Не раз и не два так случалось (в силу инерции, рассеяния и суеты), что Довран всё же нарушал вылетавшее у него с языка Слово и нарушал обещания... Потому и Дело осталось незаконченным. Но в любом случае, я благодарен ему за то, что он Успел и Сумел Сделать, пока не увяз... посреди человеческой жижи. Потому что (хотя бы в один момент этой жизни) поступки его были не от вашего мира. И эта ценность (даже страшно произнесть) – превыше всего.
  Владимир Тихонов и Мей Джун — следуя традиции высокого штиля, им..., им Двоим хотел бы я принести свою Великую благодарность: профессору Тихонову, моему брату, почти брату, и его супруге, Бек Мён Чжон (что значит: Белая Тихая Прекрасная), корейской кореянке из корейско-королейского рода. Они, эти двое, особенно – Она, не зная меня, и не зная обо мне, совершили ... некий удивительный поступок. До некоторой степени благодаря Ей, не знавшей меня – «Скрябин как лицо» (книга совершенно сторонняя) каким-то чудом попала сюда, в мир людей. Да. – Так... или примерно так хотел я сказать. Хотел бы. Однако – тщетно. К сожалению, из этой Высокой затеи у меня ничего не получилось. Совсем ничего. Дело в том, что эти люди..., они больше не существуют. И не потому, что умерли, пропали или потерялись. Вовсе нет. – Но сегодня это уже совсем не они, эти двое. Особенно – Она, Белая Тихая Прекрасная. И теперь мне остаётся только склонить голову. Молча. Как будто я ничего не говорил.
  Олег Ро — в последние полтора десятка лет – мой архи-тектус, отчасти – даже Франсуа Мансар. Конечно, далеко не только благодарность. Не раз, не два и не пять – он давал Слово и не сдерживал его, как это обычно принято у людей. Однако при том он всё-таки не забывал о данном слове, не отрицал его и не покрывал его нехорошей лакировкой. – А вот это среди вас, людей нормы – уже редкость, и кру-у-упная редкость. Но главное, если бы не его Верность Слову, всё-таки погибли бы сотни уникальных Растений, которых больше нигде нет (они всё равно погибнут). И ещё: те десятки слов, которые мне давали и не сдержали прекрасно Душные болтуны Александрова и Сластин, остались бы только словами. И до сих пор на карте мира не было бы маленькой Оранжереи, этого особенного замкнутого мира, построенного господином Ро. – Оранжереи, в которой всё не как у людей. И – без них... А такая благодарность – уже превыше всего, если понимаете. Über alles. – Спасибо, Олег.
  Ольга Бичурина — как три апельсина..., после шести неудачных попыток в человеческой пустыне, всё-таки нашлась она, одна, всего одна, которая, как оказалось, умеет держать слово и тихо, неуклонно работать. – Работать вместе. И работать – сама. Тихо, тщательно, шаг за шагом. Как не умеет никто из них, людей нормы. – Именно благодаря совместной работе над головоломными текстами Алле — теперь на русском языке есть такие ни на что не похожие шедевры как «Альфонс, которого не было», «Два Процесса», «Ханон Парад Алле», «Чёрные Аллеи», «Не бейтесь в истерике», «Мы не свинина», — остановлю перечисление на середине списка, чтобы взять дыхание. Как видно, это всё – книги. Мои книги. Ни на что не похожие книги. Мои прекрасные книги, — как говорил Фридрих. И ещё... Книги, которых нет, — как добавлял я. Их нет, благодаря тем лицам, которые в другом списке. В двух других списках. Рядом. – А Ольге, раз и навсегда — мой длинный и глубокий поклон за сделанное. Хотелось бы думать, что работа ещё не совсем закончена. И хотелось бы сказать, что «Альфонс» не стал нашей с ней последней изданной книгой. Хотя — поздно... Ужé стал.
  Лариса Ю. Юсипова — Пожалуй, это слово (лицо, имя) имеет смысл только для тех, кто знает Цену моему единственному изданному диску (1992). Появившися на свет, в свет – как типичное недоразумение, как ошибка... или случайность. Тот диск, на котором прилипли (вроде хлебных крошек) «Пять мельчайших оргазмов» и ещё – «Средняя Симфония», вещь окончательная и не имеющая (у них и для них) никаких аналогий. – Если бы не Лариса, этого диска здесь бы не оказалось. Однако он сегодня – есть, единственный из двух десятков, который вышел из-под моей руки. Не могу сказать, хорошо это или дурно (для меня), однако теперь, даже когда я уничтожаю все свои партитуры, значит, всё равно кое-что останется. Нечто вроде осадка – на донышке стакана. Как маленький след большого исчезновения, и никому не известно – какого... – И напоследок – маленький a propos (вместо благодарности): словно бы случайно, между прочим, – но ведь она ни разу не произносила этого Слова. Не обещала. Не давала Слова. Но это Дело – оказалось сделано. Вот так, словно бы всё поперёк..., всё наоборот... (как и вся эта жизнь), – для тех, кто понимает.
  Сергей Слонимский — Нет-нет, я бесконечно далёк от того, чтобы улыбаться... или ехидничать. Весь этот маленький мир знает, ка́к я обожаю людей кланового сознания... И такого же действия. Которые — и поют хором, и пьют хором, и едят хором, и вообще — всё делают хором. И тем более, весь этот маленький мир знает, ка́к высоко и глубоко я ценю людей слова. Чётких, чутких, принципиальных (как принцы) и надёжных. Удивительно сказать, но именно таков и был он, этот копозитор Слонимский (лишнее зачеркнуть), человек — с которым я ни разу не разговаривал. Ещё тогда..., на вступительном экзамене в консерваторию (1982), впервые увидев меня, он определил безошибочным чутьём человека стаи: это чужой, враг, — и вышел вон (почти выбежал), хлопнув дверью (это не шутка! — и не преувеличение). — Во́т за что я ему по гроб благодарен. Потому что он попал пальцем прямо в точку: и правда — я чужой. И правда — «враг». Не врал. А затем он сказал (своим)... эй! зачем вы его сюда принимаете? Всё равно я его исключу, со второго курса. — И тоже ... сдержал слово. — Спасибо тебе, дядя Серёжа. Редко какая музыка обладает столь высокой и безупречной силой... (воз) действия.
  Леонид Латынин — Я рад, что и он тоже здесь, этот прекрасный человек, которого всё время хочется благодарить. Не важно за что. Хотя бы за слова. Его слова, адресованные мне. Например, эти: «...ослеплен и оглушен Новой, Неожиданной, Неизвесной мне книгой. Читаю. Смутно, но намечтанно узнаю, давно догадывался, что одному не под силу мне выполнить мои задачи и подтверждение моей древней мысли - этот Ваш Труд. Первое беглое спасибо, второе - уже идущее, до ползущего "спасибо" напишу после прочтения». Или ещё эти: «Светлейший ЮХа, прочитал страницы приложений от точки до точки. ВАША (наша) книга - (шагом) безупречна. Прочту ползком, напишу еще. Все, что происходит с этой книгой - из моей жизни. То, что вы сделали не новая книга, а новый ЖАНР. Открытие». Или даже эти: «...получил самый загадочный и лучший подарок в своей (дооолгой) жизни. Новое издание «Гримера и Музы». «Центр Средней Музыки». Издание умо помрачительное — нежданное и полное загадок. <...> Нижайший поклон и бережная благодарность ЮРИЮ ХАНОНУ за проявленную королевскую щедрость и милость... <...> Великий, незаслуженный, щедрый подарок». — И ведь правда. Всё правда. Спасибо же, мой дорогой Л.Л. за эти слова королевской щедрости. Кажется, уже лет 25 как я не слышал таких прекрасных слов. С тех пор, как послушал Сокурова, в последний раз. — Да... Поистине только настоящий поэт мог дать мне такой высокий пример — равнодушия, мещанства и душевной красоты. Последний благодарный поклон Вам за это, мой дорогой Л.Л.